Где нас нет
Я вообще-то равнодушен (с небольшим оттенком непринятия) к рэпу как таковому, а к русскому — и подавно. Но есть исключения. Случайно через Медузу узнал про Oxxxymiron. И хорошо: и сильно,  и отлично сделанный текст.

Припев:
Там, где нас нет, горит невиданный рассвет.
Где нас нет — море и рубиновый закат.
Где нас нет — лес, как малахитовый браслет.
Где нас нет, на Лебединых островах.
Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута.
Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.
Во сне я вижу дали иноземные.
Где милосердие правит, где берега кисельные. 
Ну-ка слёзы вытер!
То ли дело их сын, сразу видно, что он лидер. 
Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел. 
А он весь в отца, из него ничего не выйдет» 
Кто ж её не знает-то, всему двору сосала. 
Это что такое? Руки, я кому сказала! 
Всё разворовали, а бывал непобедимым. 
Ваш ребёнок замкнут и не ладит с коллективом
Марш в детский сад! 
Дружный класс. 
Дважды-два. 
Раз на раз. 
Баш на баш. 
Чё, зассал? Не пацан? 
Только глянь на себя: тут фингал, там синяк. Хулиган, стыдоба. 
Как ты смел, кем ты стал? 
Мой-то? Да всё в облаках, как в детстве, витает. 
Ты ничем не лучше других, чудес не бывает. 
С нею, да без шансов, он же пугалище с виду! 
Хули ты всё умничаешь, с*ка, ты, чё, пид*р?! 
На, сделай пару тяг — стены полетят. 
Чё, ништяк, по шестьдесят» 
Бери сейчас. 
Тихий час. 
Твои друзья — десять негритят» 
Все п*здят» 
Скажи, где взял? 
Наперекосяк» 
Строгача! 
Как вышел и каждое лето квасит. 
Сожалеем, но у нас всё так же нет вакансий. 
Как ты был неблагодарный, так жизнь сломал мне. 
На могильном камне пусть выбьют как-нибудь по-шикарней. 
[Припев] 
Ты ж моя принцесса 
Ваша цель: выжать всё из её учебного процесса. 
Мы в Женеву на месяц, не жалейте их, профессор! 
Младшая будет красавица, а эта, так, в довесок. 
Сядьте прямо — тут обеденный стол, юная леди. 
Что за ветер в голове, что за тон и манеры эти? 
Мне тут напели, кто-то в кресло вице-мэра метит. 
Постеснялся бы, хотя бы, своим блядям звонить при детях! 
Завтра важный этап. 
Частный пансионат её нрав исправит как высококлассный остеопат 
Раз так страсти кипят, её в раз тут остепенят! 
Почему про отца твердят, что он властный социопат?» 
Гляньте-ка, вон та самая, новенькая, любуйтесь. 
Погоди, дитя, после школы пока побудь здесь. 
Пастырь поцеловал? Лазал под сарафан? 
Не сопротивляйся, дитя, все дела во славу творца!
Сам не тиран и деспот, но надо знать своё место, 
А ты непутёвая недотёпа с самого детства. 
Я даю на роскошь новшества — тебе не даром это! 
Тварь из отбросов общества тебе не пара! 
Съешь их, добавишь серой рутине цветов, оттенков. 
Эксклюзивный реабилитационный центр.
Как с настроением? У нас выздоровление.
Вместо поздравлений пусть вышлет как-нибудь поскромнее. 
Припев:
Где нас нет, горит невиданный рассвет.
Где нас нет — море и рубиновый закат.
Где нас нет — лес, как малахитовый браслет.
Где нас нет, на Лебединых островах.
Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута.
Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.
Во тьме я вижу дали иноземные. 
Где милосердие правит и свет над берегами где нас нет. 
 
Напоминает мне классическое «Представление» Бродского: 
     Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!
     Эта местность мне знакома, как окраина Китая!
     Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.
     Многоточие шинели. Вместо мозга — запятая.
     Вместо горла — темный вечер. Вместо буркал — знак деленья.
     Вот и вышел человечек, представитель населенья.
 
        Вот и вышел гражданин,
        достающий из штанин.
 
        «А почем та радиола?»
        «Кто такой Савонарола?»
        «Вероятно, сокращенье».
        «Где сортир, прошу прощенья?»
 
     Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах — папироса.
     В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.
     И нарезанные косо, как полтавская, колеса
     с выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жиром
     оживляют скатерть снега, полустанки и развилки
     обдавая содержимым опрокинутой бутылки.
 
        Прячась в логово свое
        волки воют “е-moe».
 
        «Жизнь — она как лотерея».
        «Вышла замуж за еврея».
        «Довели страну до ручки».
        «Дай червонец до получки».
 
     Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним — меццо-сопрано.
     В продуктовом — кот наплакал; бродят крысы, бакалея.
     Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана
     превращается в тирана на трибуне мавзолея.
     Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
     под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.
 
        Хорошо, утратив речь,
        встать с винтовкой гроб стеречь.
 
        «Не смотри в глаза мне, дева:
        все равно пойдешь налево».
        «У попа была собака».
        «Оба умерли от рака».
 
     Входит Лев Толстой в пижаме, всюду — Ясная Поляна.
     (Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)
     Он — предшественник Тарзана: самописка — как лиана,
     взад-вперед летают ядра над французским частоколом.
     Се — великий сын России, хоть и правящего класса!
     Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.
 
        Чудо-юдо: нежный граф
        превратился в книжный шкаф!
 
        «Приучил ее к минету».
        «Что за шум, а драки нету?»
        «Крыл последними словами».
        «Кто последний? Я за вами».
 
     Входит пара Александров под конвоем Николаши.
     Говорят «Какая лажа» или «Сладкое повидло».
     По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,
     натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.
     Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора»,
     чтобы выпалить в начале непрерывного террора.
 
        Ой ты, участь корабля:
        скажешь «пли!» — ответят «бля!»
 
        «Сочетался с нею браком».
        «Все равно поставлю раком».
        «Эх, Цусима-Хиросима!
        Жить совсем невыносимо».
 
     Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.
     Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.
     Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик.
     Глянь — набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,
     размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.
     Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.
 
        Ветер свищет. Выпь кричит.
        Дятел ворону стучит.
 
        «Говорят, открылся Пленум».
        «Врезал ей меж глаз поленом».
        «Над арабской мирной хатой
        гордо реет жид пархатый».
 
     Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.
     Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,
     и дымящаяся трубка… Так, по мысли режиссера,
     и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.
     И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.
     Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.
 
        Друг-кунак вонзает клык
        в недоеденный шашлык.
 
        «Ты смотрел Дерсу Узала?»
        «Я тебе не всЈ сказала».
        «Раз чучмек, то верит в Будду».
        «Сукой будешь?» «Сукой буду».
 
     Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем
     и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.
     Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,
     придирается к закону, кипятится из-за пошлин,
     восклицая: «Как живете!» И смущают глянцем плоти
     Рафаэль с Буонаротти — ни черта на обороте.
 
        Пролетарии всех стран
        Маршируют в ресторан.
 
        «В этих шкарах ты как янки».
        «Я сломал ее по пьянке».
        «Был всю жизнь простым рабочим».
        «Между прочим, все мы дрочим».
 
     Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.
     Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.
     Они пляшут и танцуют: «Мы вояки-забияки!
     Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом».
     И, как вдовые МатрЈны, глухо воют циклотроны.
     В Министерстве Обороны громко каркают вороны.
 
        Входишь в спальню — вот те на:
        на подушке — ордена.
 
        «Где яйцо, там — сковородка».
        «Говорят, что скоро водка
        снова будет по рублю».
        «Мам, я папу не люблю».
 
     Входит некто православный, говорит: «Теперь я — главный.
     У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.
     Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.
     Дайте мне перекреститься, а не то — в лицо ударю.
     Хуже порчи и лишая — мыслей западных зараза.
     Пой, гармошка, заглушая саксофон — исчадье джаза».
 
        И лобзают образа
        с плачем жертвы обреза…
 
        «Мне — бифштекс по-режиссерски».
        «Бурлаки в Североморске
        тянут крейсер бечевой,
        исхудав от лучевой».
 
     Входят Мысли о Минувшем, все одеты как попало,
     с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни
     и вполголоса по-русски произносят: «ВсЈ пропало,
     а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;
     б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.
     Но — не хватит алфавита. И младенец в колыбели,
 
        слыша «баюшки-баю»,
        отвечает: «мать твою!» «.
 
        «Влез рукой в шахну, знакомясь».
        «Подмахну — и в Сочи». «Помесь
        лейкоцита с антрацитом
        называется Коцитом».
 
     Входят строем пионеры, кто — с моделью из фанеры,
     кто — с написанным вручную содержательным доносом.
     С того света, как химеры, палачи-пенсионеры
     одобрительно кивают им, задорным и курносым,
     что врубают «Русский бальный» и вбегают в избу к тяте
     выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.
 
        Что попишешь? Молодежь.
        Не задушишь, не убьешь.
 
        «Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду».
        «Я с ним рядом срать не сяду».
        «А моя, как та мадонна,
        не желает без гондона».
 
     Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором
     взвод берЈз идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.
     Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,
     только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.
     Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косая
     с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:
 
        «Инвалид, а инвалид.
        У меня внутри болит».
 
        «Ляжем в гроб, хоть час не пробил!»
        «Это — сука или кобель?»
        «Склока следствия с причиной
        прекращается с кончиной».
 
     Входит Мусор с криком: «Хватит!» Прокурор скулу квадратит.
     Дверь в пещеру гражданина не нуждается в «сезаме».
     То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,
     обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.
     И за смертною чертою, лунным блеском залитою,
     челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.
 
        Знать, надолго хватит жил
        тех, кто головы сложил.
 
        «Хата есть, да лень тащиться».
        «Я не блядь, а крановщица».
        «Жизнь возникла как привычка
        раньше куры и яичка».
 
     Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!
     Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!
     Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,
     хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.
     Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,
     кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?
 
        Эх, даешь простор степной
        без реакции цепной!
 
        «Дайте срок без приговора!»
        «Кто кричит: «Держите вора!»?»
        «Рисовала член в тетради».
        «Отпустите, Христа ради».
 
     Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.
     Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.
     Исключив сердцебиенье — этот лепет я в кавычках —
     ощущенье, будто вычтен Лобачевский из пространства.
     Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.
     Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,
 
        кто пророс густой травой.
        Впрочем, это не впервой.
 
        «От любви бывают дети.
        Ты теперь один на свете.
        Помнишь песню, что, бывало,
        я в потемках напевала?
 
        Это — кошка, это — мышка.
        Это — лагерь, это — вышка.
        Это — время тихой сапой
        убивает маму с папой».
 
             1986 
Спасибо тем, кто еще читает длинные тексты.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*